«Первой жертвой войны становится сложность». Михаил Эдельштейн — о чёрно-белом мире и «неоднозначности»

Продолжается скандал вокруг документального фильма Анастасии Трофимовой «Русские на войне», премьера которого прошла на кинофестивалях в Венеции и Торонто. На второй круг выходят споры по поводу журналиста Никиты Цицаги — первый был после его гибели на Донбассе в июне этого года. О простом и сложном во время войны размышляет историк культуры Михаил Эдельштейн.

На войне гибнут не только люди. Первой жертвой войны становится сложность. По крайней мере, если речь о такой чёрно-белой войне, как российско-украинская. «Всё не так однозначно» и «Вы не понимаете, это другое» превратились в мемы несколько лет назад — и, кажется, навсегда. После 7 октября к ним прибавилась фраза «Всё зависит от контекста» — так президент Гарварда ответила на вопрос, нарушают ли призывы к геноциду евреев университетский кодекс.

И вроде бы все правильно, так им и надо, этим «неоднозначникам». Идёт «борьба жизни с чёрт знает чем», какие тут могут быть оттенки.

Проблема в том, что в нормальной жизни одни и те же слова действительно воспринимаются совсем по-разному в зависимости от контекста. И замечать различия во внешне похожем — базовый навык интеллектуала. «Художник видит разницу, сходство видит профан», как говорил один набоковский персонаж.

Если слишком долго рассматривать чёрно-белое изображение, зрение атрофируется. И потом любая цветная картинка тоже кажется чёрно-белой.

Борьба с Путиным превращает тебя в анти-Путина — такое же одномерное существо, только с противоположным знаком. Ходи себе на митинги, кричи там «Путин — хуйло» и «Героям — слава», размахивай правильным флагом, а неправильным не размахивай. Или в более радикальном варианте: подходи к мирно хлебающим минестроне российским туристам и спрашивай, сколько евро они сегодня перевели на нужды ВСУ.

«Между “донатьте ВСУ” и Z-патриотами есть довольно большое поле разных градаций позиций», — говорит корреспондент «Коммерсанта» Александр Чёрных. Мне не нужно большое поле, мне вполне хватает первой из этих позиций. Но именно поэтому я хорошо понимаю, о чём говорит Черных, и боюсь разучиться различать эти градации.

Никита Цицаги погиб этим летом на Донбассе — поехал писать про какой-то монастырь под Угледаром и попал под украинский дрон. За год до смерти он получил независимую премию «Редколлегия» за репортаж из Шебекино, опубликованный «Новой вкладкой». Из-за этой премии и начался скандал после гибели Цицаги. Майкл Наки, Иван Жданов, Леонид Волков, Евгений Чичваркин и другие требовали отозвать её. Мол, погибший был обычным Z-военкором, а жюри, оценив конкретный материал, не обратило внимания на личность автора.

Многие тексты Цицаги, опубликованные в издании News.ru, где он состоял в штате, действительно выглядят вполне мейнстримными для российской пропаганды. Он пересказывал брифинги ДНРовских спикеров, брал интервью у российских командиров, описывал боевые будни. То, что заведомо не годилось для News.ru, он отдавал в независимые медиа.

Самое очевидное объяснение: Цицаги был репортёром, фанатично преданным профессии. Он подсел на Донбасс и не представлял жизни без командировок туда. Сотрудничество с официозом давало ему такую возможность. Всё это правда, только в реальности дело обстояло ещё сложнее.

Недавно в издании «Холод» вышел большой материал про Цицаги — с отрывом лучший журналистский текст, который я читал за последнее время. Авторы дотошно прослеживают превращение своего героя из человека, вышедшего вечером 24 февраля 2022 года на антивоенный митинг в Москве, в едва ли не волонтера СВО, отвозящего российским снайперам маскировочные костюмы и пончо с защитой от тепловизоров.

Но самое важное в этом материале — понимание, что никакого превращения, никакой идейной эволюции на самом деле не произошло. Цицаги не стал зэтом, не полюбил Путина. Его близкие говорят, что он до самого конца «ненавидел войну и смерть» — и, конечно, так оно и было.

А произошла очень простая вещь. То же самое, что случилось с Анастасией Трофимовой, автором документального фильма «Русские на войне», показы которого и в Италии, и в Канаде сопровождались скандалами. Трофимова приехала на Донбасс (по её словам, без официальной аккредитации и разрешения Минобороны РФ — и у меня нет оснований ей не верить) и провела семь месяцев в расположении одного российского подразделения, беседуя с солдатами и снимая их быт, обстрелы, раненых, трупы.

И вот после этих семи месяцев она монтирует про них фильм. Про тех людей, которые вытаскивали её из-под обстрелов и дарили на день рожденья шоколадки. И что она теперь должна им сказать — «чем больше вас сдохнет, тем лучше»? «будьте вы прокляты, оккупанты»? «в Гаагу, животные»? «А я тебя не расколол, потому что нам с тобой под одной шинелькой спать доводилось», — объяснял Левченко Шарапову. Нормальная человеческая реакция. Тем более если ты заперт на одной стороне, а на другую хода нет. Поэтому тут для тебя живые страдающие люди, а там — тени, абстракции.

«Журналисты, которые уехали, что-то пишут, но чувствуется, что они оторваны от действительности. Они могут какие-то критические вещи писать, но когда ты не здесь, не видишь все своими глазами, что ты можешь дать?» — говорил Цицаги подруге, объясняя своё нежелание эмигрировать. Типичный репортёрский соблазн. Сколько раз я слышал что-то подобное от студентов, когда преподавал на журфаке.

Репортаж — очень обаятельный жанр, но в основе этого обаяния лежит то же искушение, которое владело апостолом Фомой. Репортер верит, что присутствие на месте событий необходимо для их понимания. «Вот я съезжу, увижу, потрогаю — и во всем разберусь» — съездишь, увидишь, запишешь душераздирающие истории, прокачаешь эмпатию, получишь премию и ПТСР, но не разберёшься. Приближение к объекту позволяет разглядеть детали, но искажает пропорции целого. Одна большая правда рассыпается на тысячи маленьких. Слон под руками слепцов, как известно, превращается то в змею, то в веревку.

Понятно, что Цицаги гораздо симпатичнее Волкова или Наки — просто потому, что мыслящий, сомневающийся, заблуждающийся тростник симпатичнее, чем самоуверенный органчик с готовыми ответами на все случаи жизни. Но на самом деле это та развилка — направо пойдёшь, налево пойдёшь, — которую трудно пройти без потерь. Или попытка усложнения и тщательной прорисовки деталей с риском упустить из виду ту очевидную простоту, которая обрамляет эту детальность и сложность. Или же замена мыслей лозунгами, отказ от любых нюансов, интеллектуальная и эмоциональная самокастрация. И непонятно, какую тропинку выбрать. Разве что сидеть на перекрёстке и ждать, пока мир опять станет разноцветным, как ему положено.