«Ага, имперец я, имперец». Историк Михаил Эдельштейн — о «расизме» и убийстве Генри Новака

В декабре 2025 года в Саутгемптоне 23-летний сикх Викрам Дигва зарезал 18-летнего студента польского происхождения Генри Новака. Приехавшие на место убийства сотрудники полиции первым делом арестовали умирающего Новака по обвинению в расистском нападении и лишь после его смерти занялись убийцей. Обнародование записей с нательных камер полицейских потрясло британское общество. Впрочем, по мнению правильных СМИ, негодуют исключительно «правые популисты» и «ультраправые активисты».

Про дело Новака написано уже очень много, поэтому максимально коротко. Студент возвращался в общежитие после вечеринки, когда встретил Дигву. Между ними произошла ссора, причина которой точно не установлена. В результате Дигва нанёс Новаку пять ударов кинжалом. Смертельно раненный Новак пытался скрыться, но Дигва продолжал его преследовать и снимать его последние минуты на телефон. Затем он позвонил матери и попросил забрать кинжал.

Прибывшим сотрудникам полиции Дигва рассказал, что стал жертвой расистского нападения. Полицейские поверили ему на слово и арестовали лежащего на земле Новака, надев на него наручники. Тот несколько раз повторил: «Я не могу дышать» и «меня ударили ножом», на что один из полицейских ответил: «Я так не думаю, приятель».

В начале июня Дигва был приговорен к пожизненному заключению. Приговор его родителям и брату, помогавшим в сокрытии улик, будет вынесен позже. В отношении выезжавших на вызов полицейских открыто расследование, однако от службы они не отстранены (один из них сам уволился из полиции).

По поводу дела Дигвы высказались все ведущие британские политики — лейбористы, консерваторы, представители партии Reform UK и т.д. Тем не менее после публикации видео с полицейских регистраторов в Саутгемптоне начались протесты, перешедшие в беспорядки и столкновения с полицией. Пострадала даже совсем уж непричастная полицейская собака.

В типичной для мейнстримной (то есть левой) прессы манере подала эту новость, например, «Медуза», которая сообщила, что на улицы вышли «правые популисты» и «ультраправые активисты» (срочно учимся отличать первых от вторых). В соцсетях заморачиваться не стали и попросту обвинили протестующих в расизме.

На самом деле, никаким расизмом ни на улицах, ни в речах политиков и не пахло. Равно как и популизмом, и ультраправым чем-то там. Никто не кричал: «Давайте срочно выселим всех сикхов», — тем более что убийца, как выяснилось, в самой сикхской общине давно был на дурном счету.

Нет, речь шла совсем о другом. Перестаньте морочить полиции голову своими тренингами, в результате которых сотрудники озабочены исключительно тем, чтобы их не обвинили в недостаточно корректном обращении с представителями этнических меньшинств. Хватит трындежа про белые привилегии. Лидер консерваторов Кеми Баденок, дочь иммигрантов из Нигерии, сказала, что виной всему «тот абсурд, который воцарился после Black Lives Matter».

И все они, от Баденок до самого обыкновенного завсегдатая саутгемптонских пабов, совершенно правы. Потому что это война языков. И война за язык. «Хозяева дискурса» создали язык-оружие — набор ярлычков, используемых для шеймования оппонентов и запрета на разговор по существу.

Ну вот например. Приезжает американка в Париж. Едет к своему знакомому в иммигрантский район. Там местные мальчишки просят у неё велосипед — прокатиться. Она соглашается, но предупреждает, что торопится, не больше пяти минут. Парень катается минут 15, потом возвращается и говорит: «А теперь дай прокатиться моему приятелю». «Нет, — отвечает американка, — ты и так катался дольше, чем мы договаривались, к тому же я спешу, я тебе уже говорила». «Уууу, расистка, расистка», — кричат ей вслед мальчишки. Американка приходит к приятелю в слезах: «Неужели они и правда подумали, что я не дала им велосипед из-за того, что я расистка?»

То есть перед нами классическая манипуляция. В которую, как в любую манипуляцию, заранее заложена реакция объекта шейминга. Ты обязательно должен расплакаться, или испугаться травли в твиттере, или подумать, что теперь тебя непременно выгонят с работы. Но если и ты, и твои подписчики, и твой работодатель в ответ только рассмеются или пожмут плечами, то манипулятору ничего не останется, как поджать хвост и грустно уйти с поля боя.

Как учит нас Владимир Набоков, если за секунду до удара топора спросить себя: «Зачем я тут? Отчего так лежу?» — и поднять голову с плахи, то декорации вокруг рушатся и казнь отменяется. Если прихиппованная американка в ответ на «расистка» не начинает рыдать, а показывает средний палец, то нет смысла орать ей гадости. Если британский полицейский при словах: «На меня напали по расистским мотивам», — не думает о неизбежном служебном расследовании, не воображает аршинные заголовки на первых полосах, не вспоминает коленопреклоненного премьер-министра, а сохраняет способность спокойно рассуждать, то он арестовывает убийцу, а не убитого.

Они привыкли, что их боятся. Что достаточно назвать человека фашистом, расистом, колониалистом, чтобы запугать его или навлечь на него неприятности. Что достаточно придумать для нового неприятного явления новый ярлычок — какой-нибудь «технофашизм», — и никто не посмеет обсуждать суть сказанного. Они выработали у окружающих условный рефлекс — рыдать, каяться, просить прощения.

А если и пытаться возражать, то на том же самом языке. «Нет, что вы, это не колониалистский проект», «вы ошибаетесь, я не расист», «неправда, здесь нет имперства».

Это заведомо проигрышная позиция. Они придумали эти ярлычки, и они вкладывают в них тот смысл, какой им заблагорассудится. Оставаясь внутри этого дискурса, невозможно ни победить, ни даже оправдаться.

На самом деле, если эти слова когда-то и имели какое-то значение, то давным-давно потеряли его. Теперь это просто пустые, ничего не значащие звукосочетания. И смысла в них не больше, чем в «типа, эт самое, бля». Это всего лишь идеологически заряженный шум, не несущий никакой информации, так к нему и надо относиться.

Поэтому единственно возможный разговор в такой ситуации (если уж вы по каким-то резонам решили поддержать диалог): «Да-да, фашизм, ты только не волнуйся», «Как-как, расизм? У, как страшно!», «Ага, имперец я, имперец. Может, перейдём уже к обсуждению по существу?»

Эти слова устали, им пора на заслуженный отдых. Возможно, потом они воскреснут обновлёнными и снова будут что-то значить. Но сегодня все эти «фашизмы», «расизмы», «нормализации геноцида» и «имперские оптики» если кого и характеризуют, то не объект инвектив, а лишь самого говорящего.