«Oh Jesus Jesus!»

Фейсбучная общественность ругает журналистку Елену Костюченко, которая похвалила документальный фильм «NAZA» — о том, что израильская армия в Газе бомбила всё подряд, не считаясь с жертвами. Публика на Венецианском фестивале встретила ленту двадцатипятиминутной овацией, а жюри наградило спецпризом. А вот в Нью-Йорке, говорит Костюченко, все были настолько ошеломлены увиденным, что никто даже не аплодировал. В притихшем зале были слышны только всхлипывания, да ещё сосед слева всё бормотал: Oh Jesus Jesus!

Впрочем, под постом Костюченко уже семь с лишним тысяч комментариев, да и про «NAZA» наговорено более чем достаточно умного и глупого. Вливаться в этот хор совершенно не хочется. Так что давайте попытаемся спеть о том же самом в несколько более сложных словах, как завещал БГ.

Вот, например. Ко второй годовщине пейджерной атаки — помните, как Израиль подорвал пейджеры, которые Хезболла раздала своим боевикам? — агентство Рейтерс выпустило фоторепортаж про ливанского мальчика, которому в тот день взрывом обожгло лицо и оторвало палец на руке. Пятнадцать фотографий, одна другой трогательнее. Али Аббас до взрыва и после. Али Аббас на больничной койке. Али Аббас играет в футбол, читает, плавает, готовится к школе. Под каждой фотографией развернутая подпись.

Внимание, вопрос: какое слово не встречается ни в одной из этих подписей? Правильно: Хезболла. Первоначально этого слова не было и в заголовке: Two years after Israel’s pager attacks in Lebanon, teenage survivor rebuilds life. Потом кому-то внезапно стало неудобно, и в заголовок на сайте добавили «against Hezbollah militants». Но в большинстве вариантов — на Reuters Connect, в видеоверсии, в аккаунтах Рейтерс в соцсетях и т.д. — этого довеска нет и сейчас.

Так что же случилось с Али Аббасом? А вот что: «Аббас получил ранение у себя дома 17 сентября 2024 года, когда в гостиной взорвался пейджер его отца. “Пейджер начал сильно вибрировать; он лежал под телевизором и упал на пол, — вспоминает мать. — Али наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент устройство взорвалось у него в руках”». Откуда же у папы пейджер Хезболлы? Читатель теряется в догадках.

Судьба папы, кстати, в репортаже не прояснена. Мама обильно представлена на снимках, братья и прочая родня тоже, а папы нет. И в тексте о нём ни словечка, кроме процитированного. Таинственная личность.

Автор репортажа — Зора Бенсемра, фотограф из Алжира. Она сотрудничает с Рейтерс 30 лет, в настоящее время — главный фотограф агентства по Западной Африке. Разумеется, лауреат разных премий.

Или вот ещё. Две одновременно пришедшие новости из Нидерландов.

Новость первая. Университет Маастрихта пригласил на учёбу студентов из Газы и выдал им пять полных стипендий. Но не успел начаться учебный год, как одного из них пришлось срочно отстранять от занятий и запрещать ему появляться на кампусе. Дело в том, что молодая надежда голландской науки выложила в Инстаграм ролик, где он смотрит кадры нападения Хамаса на Израиль, указывает на вооружённых людей в масках и со смехом говорит по-английски: «Седьмое октября. Это я».

Впрочем, если вы думаете, что администрация университета после случившегося резко поумнела и сделала напрашивающиеся выводы, то мне вас жаль. Это лидер нидерландской Партии свободы Герт Вилдерс может позволить себе призвать «вышвырнуть из страны этот хамасовский мусор» и привлечь к ответственности министра образования и всех причастных. А в университете в настоящий момент решают, сможет ли студент продолжить обучение и на каких условиях.

Новость вторая. Несколько дней назад в Нидерландах вступил в силу запрет на ввоз товаров из израильских поселений. И теперь пассажиры рейсов из Тель-Авива сообщают, что в аэропорту Схипхол их багаж долго и унизительно досматривают в поисках запрещёнки.

Что это? Антиизраильская предвзятость? Антиколониальная адженда? Комплекс «белой вины» перед всеми угнетёнными и непривилегированными? Десятилетиями воспитывавшееся медиа, университетами, кинематографом почтение к «борцам за свободу»? Дебилы, б-ь?
Всё вместе. Но и ещё кое-что.

У западных социалистов, почему-то называющих себя либералами (прости нас, Милтон, мы все просрали), просто нет языка для разговора о войне. Ни у создателей «NAZA», ни у Костюченко, ни у Бенсемра, ни у нидерландских парламентариев, ни у десятков тысяч интеллектуалов и пролетариев, таскающих по европейским, американским, австралийским городам палестинские флаги.

Потому что упразднены за неприличием представления о различиях культур и сформированных ими ценностных систем. О противостоянии цивилизации и дикарства. О специфике жизни на «вилле в джунглях», как называл Израиль бывший премьер-министр Эхуд Барак.

Нет понимания того, что война-самооборона не равна войне-агрессии. Что понятие «самооборона» вообще очень сужено и нуждается в радикальном переосмыслении как в уголовном, так и в международном праве. Что вопрос «что произошло в ходе драки?» заведомо вторичен по отношению к вопросам «кто начал драку?» и «из-за чего она произошла?». Что ставить из безопасного далека пределы и ограничения жертве резни несколько неприлично.

А главное, нет философии войны. Нет понимания, как она устроена и на каком языке говорит. Зато есть демонстративное нежелание учить этот язык пополам с ненавистью и презрением к каждому, кто пытается сказать, что такой язык вообще существует.

Говорят, СМИ много, слишком много писали и пишут о войне в Газе. Но это неправда. Много писали о жертвах войны, а о самой войне — практически ничего. Сколько вы видели статей о том, как работает эта война, о её механизме, стратегии, тактике, целях, специфике? Сколько читали в неизраильских медиа новостей о взорванных тоннелях, выявленных объектах хамасовской инфраструктуры, ликвидированных боевиках — то есть о том, что и составляет сущность войны?

Мне нравится название «NAZA». Оно честное. NAZA — это ивритский акроним для обозначения сопутствующего ущерба. Очевидно, что нельзя судить о явлении по тому, что ему «сопутствует», что заведомо является для него периферией. Но это та единственная сторона войны, которую создатели фильма и им подобные способны обсуждать, не выходя за пределы родного языка.

Война — это отвратительно. Это то, чего не должно быть вовсе. Это кровь, калеки, сироты, голод и вонь. Но иногда приходится воевать. И вот этот момент для современного гуманиста — слепое пятно.

Попробуйте заговорить на эту тему с любым фейсбучным пацифистом. Вам тут же сообщат, что воевать вообще не стоит, но уж если вы такой извращенец и вам невмоготу, то воюйте так, чтобы не погиб никто из мирных граждан. Особенно дети, конечно. Все попытки объяснить, что таких войн история не знает, что на войне всегда страдает гражданское население, окончатся тем, что собеседник скажет: «Я так и знал(а), вам просто нравится убивать детей», — и исчезнет из вашей сетевой жизни навсегда.

Иногда, впрочем, могут предложить что-нибудь вовсе фантастическое. Одна добрая женщина, живущая в Великобритании, на вопрос «а как бы вы поступили в такой ситуации?» ответила: «Всех мирных пустила бы в свою страну, пусть временно селятся где-нибудь подальше от боевых действий». После попытки прояснить технические детали такого переселения она написала: «Просто открыть ворота и выпустить — что трудного? Конечно, если хочется сократить потери мирного населения. Если не хочется — так и говорите», — и на этом исчезла.

Вы скажете, что так нельзя, что это игра в поддавки: найти человека ограниченных умственных способностей, разговорить и потом цитировать как пример интеллектуальной нищеты оппонентов. На самом деле, эта моя собеседница была ничем не глупее (впрочем, и не умнее) той же Костюченко или автора «NAZA» Юваля Абрахама. Все они хорошо знают, чего делать ни в коем случае нельзя, но не имеют ни малейшего представления, как вести себя в ситуации, когда тебя собираются зарезать. И мне больше нравятся те, кто это своё незнание демонстрирует открыто, а не маскирует всякими умными цитатами из модных философов и ссылками на параграфы различных конвенций.

Писатель Сергей Кузнецов рассказывает, как года два назад беседовал с одним русским журналистом. Тот возмущался израильтянами: у них, мол, есть таблица, по которой они определяют, сколько людей можно убить при ликвидации рядового террориста, сколько — при ликвидации командира отделения и т.д. Под конец долгой беседы Кузнецов спросил собеседника: «Вы же против войны, которую развязала Россия? Если бы у вас была возможность убить Путина так, чтобы прекратить войну, сколько человек вы были бы готовы убить вместе с ним?» «Я не буду отвечать на этот вопрос», — моментально отреагировал журналист.

И это очень честная реакция. Потому что для такого типа сознания в ту сторону хода нет. Там ворота, запертые на тяжёлый железный засов. О том, что за ними, неуютно думать и невозможно говорить.
С Костюченко попробовала поспорить израильский социолог Татьяна Глезер. Вы упоминаете «хорошо отлаженную систему убийств», написала она. Да, такая система существует в каждой стране и называется «армия». Вы ужасаетесь гибели людей в Газе — это называется «война». Но на этом языке Костюченко разговаривать не умеет и не хочет. Она упоминает «плач младенца на заднем плане» в одном из эпизодов фильма — и честно считает, что на этом разговор окончен.

И в этом, я думаю, суть. В том, что для современного «гуманистического» мышления непосредственная эмоциональная реакция (читатель ждёт уж слова «эмпатия») отменяет спокойное рациональное обсуждение. И одни расчетливо эксплуатируют эти эмоции — глядите, вот обожённый мальчик, вот плачущий младенец, вот предсмертный телефонный разговор пятилетней девочки с представителем Красного Креста, вам же их жалко? жалко? жалко? в глаза смотреть, я с тобой, падла, разговариваю, отвечай: жалко? — а другие легко на эти манипуляции поддаются.

И это естественно, потому что обе стороны говорят на одном языке. И те и другие искренне считают, что война — она вот про это, про страдания мирных жителей. Поэтому о войне постоянно расспрашивают правозащитников или протестных активистов, но крайне редко — военных экспертов, преподавателей военных академий, специалистов по городским боям или тех, кто занимается исследованием потерь в конфликтах последних десятилетий. А когда эксперты всё же получают микрофон, их отказываются слушать: «Нельзя рассуждать о гибели людей с холодным носом».

Есть такой крупный современный философ Майкл Уолцер. В 1977 году первым изданием вышла его монография «Справедливые и несправедливые войны», сейчас, почти 50 лет спустя, считающаяся классической. Это вполне содержательная и местами глубокая книга, но там есть один удивительный тезис. Если государство не в силах чётко отграничить солдат противника от гражданского населения, пишет Уолцер, то оно должно отказаться от ведения боевых действий, по сути — признать свое поражение. Даже в том случае, если это, по терминологии автора, справедливая война. Но как же быть с безопасностью этого государства, с защитой его собственных граждан? Не даёт ответа.

Понятно, что для американца 70-х это был разговор в первую очередь о недавно закончившейся вьетнамской войне (и, кстати, по отношению к последней войне в Газе Уолцер занял достаточно нюансированную позицию). Но всё же для человека, обозначающего своё поле интересов как «философию войны», это удивительно беспомощный вывод. Не совсем «откройте ворота и выпустите всех мирных», но довольно близко. И это тем более показательно, что Уолцер действительно «мыслящий тростник»…

В детстве я любил книжку Лейлы Берг «Приключения Ломтика». Там отцу одного из героев отрезало палец, и друзья решили устроить по этому поводу благотворительное представление. В частности, они нашли попугайчика и обучили его одной-единственной фразе. Попугайчику говорили: «Какое ужасное несчастье!», а он в ответ трепетал крылышками и повторял: «Бе-е-едный мистер Хенисси! Бе-е-едный мистер Хенисси!» Oh Jesus Jesus!