Откуда берутся fabric и details

Наверняка каждый эмигрант замечал за собой момент, когда то или иное слово первым вспоминается на местном языке, а не на русском. Со временем иностранные слова просачиваются в повседневную речь и образуют своеобразные и порой довольно забавные гибриды.

Как эмигранты проходят путь от «забукать термин» до той самой женщины из мема про Брайтон-бич? Разбираемся вместе с россиянами, разъехавшимися по всему земному шару.

Социологи оценивают, что порядка половины носителей русского языка проживают за пределами России. Несомненно, большая часть из них — жители стран бывшего СССР, где русский язык по-прежнему остаётся достаточно распространённым. Однако эмигрантов непосредственно из России нельзя списывать со счетов: по данным ООН, их число может достигать порядка 9,1 миллиона человек.

Исследователи социолингвистических динамик в сообществах эмигрантов выделяют несколько основных факторов, которые влияют на сохранение родного языка за рубежом, особенно в межпоколенческой динамике. С одной стороны, важно присутствие языка в общественных сферах: образовании, СМИ, на рынке труда. Влияет и отношение к языку принимающего общества и самих мигрантов: пытаются ли они от него дистанцироваться, или, наоборот, считают владение ещё одним языком своим преимуществом. Одним из решающих факторов становится использование языка в семье и в быту.

В то же время лингвисты отмечают, что определённая степень приспособления к среде проживания у эмигрантов неизбежна. Со временем у носителей русского языка за рубежом начинают меняться и лексические, и грамматические нормы, и даже произношение.

Исследование русскоязычных мигрантов в Германии 2018 года показало, что переехавшие в более раннем детстве носители русского языка сильнее теряют лексикон, чем те, кто эмигрировал в позднем подростковом возрасте, хотя разница между ними незначительна. В рамках эксперимента учёные просили участников перевести ряд слов с немецкого на русский. Одной из самых распространённых ошибок оказался неправильный перевод множественного и единственного числа существительных, а также неправильное определение рода слов.

В некоторых случаях эмигранты заменяли слова на похожие по значению: например, «зерно» вместо «семя» или «шея» вместо «горло». Некоторые, не сумев вспомнить слово на русском языке, прибегали к описанию: так, «зола» превращалась в «остаток от огня». Наибольшие трудности в переводе с немецкого на русский вызывали слова, нечасто встречающиеся в повседневной жизни городского жителя.

Международный «термин»

В разговоре с Port эмигранты из России поделились, что стали замечать за собой привычку вставлять в речь на русском языке слова из языка страны пребывания. Почти все отметили, что в первую очередь это касается бюрократических понятий и названий инстанций, связанных с миграцией.

Даниил из Германии привёл примеры слов «термин» (termin, запись) и «прюфунг» (prüfung, экзамен). «Термин» появился и в речи живущего в Чехии Александра — это, пожалуй, было самым распространённым словом из бюрократической сферы, поселившимся в словарном запасе русскоязычных эмигрантов.

Валерия [имя изменено по просьбе собеседницы], переехавшая в Бельгию, стала рутинно использовать в этом контексте слова «рандеву» (rendez-vous из французского) и «аппойнтмент» (appointment с английского). Живущий в Израиле Александр вспомнил, что часто говорит слова «мисрад» (מִשְׂרָד, в переводе министерство) или «гистадрут» (הסתדרות, имея в виду профсоюз).

«Это происходит со всеми эмигрантами. В какой-то момент некоторые слова становятся естественной частью речи. Напимер, никто из русскоязычных, которые живут здесь, не будут говорить “я пойду в комиссию по делам иностранцев”, все скажут “я пойду в “экстранхерию” [от испанского extranjería]», — привёл ещё один пример бюрократического языка Владимир, живущий в Чили. 

Причём такие замещения зачастую начинают происходить уже в первые недели после эмиграции. Например, так случилось с переехавшей в Барселону Александрой.

«Я впервые поймала себя на том, что вставила в русскую речь местное слово, наверное, в первую неделю проживания в Испании. Здесь есть прекрасное слово “сита” [cita]. Это любая запись в какой-то госорган, в миграционку. У тебя есть “сита” на какое-то время, и вот в этот момент тебе выдают ВНЖ, берут отпечатки пальцев и так далее. И вот эту “ситу” все ищут, и это слово здесь очень активно используется», — рассказала девушка.

Привычку обозначать бюрократические понятия местными терминами обретают не только эмигранты из России: по такой же логике действуют и другие экспаты, отметил живущий в Белграде россиянин Стас.

«”МУП”, „подтверда”, „уверенье”, „налепница”, „дозвола”, „боравак”, „предузетник” и прочее. Их используют и англоговорящие, чтобы не терять контекст во время переключения языков», — приводит примеры он.

«Звучит круче»

В 2022 году Стас эмигрировал сначала в Черногорию, а оттуда — в Сербию. Россиянин поделился, что начал подхватывать понравившиеся слова уже в первый день. Он объяснил, что некоторые сербские выражения просто казались ему более точными и интересными, чем привычные слова из русского языка.

«В первый же день остановился у семьи черногорца и русской, у которых речь состояла из смеси двух языков. Некоторые слова показались более ёмкими или просто круче звучали. “Властник” вместо “арендодатель”, “молим” вместо “пожалуйста”, “хвала” вместо “спасибо”», — перечислил он. 

При этом он отмечает, что некоторые слова, которые подхватили эмигранты, стали выходить за пределы стран, где они используются, и просачиваться в общепринятый русскоязычный сленг.

«Могу вставить неосознанно то тут, то там “добро” или “полако”, но как будто бы эти слова уже вышли за пределы сербской эмиграции, и их употребляют все подряд для комического эффекта. Как грузинское “гамарджоба”, к примеру», — размышляет Стас.

«Забыл, как пылесосить»

Иногда замещение слов обусловлено не удобством или предпочтением, а тем, что мозг эмигранта, регулярно переключающегося между несколькими языками, просто устаёт и перегружается.

«Я бы, наверное, не сказала, что у меня прям изменилась речь. Всё же я не выросла за границей, я выросла в России. Но я думаю, что теперь у меня мозг постоянно переключается на три языка, и иной раз я не могу вспомнить, как это по-русски, и вспоминаю рандомно — то по-французски, то по-английски», — говорит Валерия из Бельгии.

Иногда это явление может касаться даже самых бытовых действий и предметов.

«Я недавно забыл, как пылесосить. Я помню, что это “aspiradora” на испанском, но что это на русском “пылесос”, я просто напрочь забыл. В результате, разговаривая со своим приятелем, сказал, что мне надо “аспирадору” почистить», — со смехом делится Владимир.

У некоторых эмигрантов со временем даже меняется язык внутреннего диалога. Так, Александра отметила, что стала думать на английском, и это иногда сильно осложняет коммуникацию.

«В последнее время я ловлю себя на том, что, когда я пытаюсь что-то объяснить своим друзьям в формате голосового сообщения на русском, я часто невольно перехожу на английский, поскольку я не могу найти нужных слов. Это трудный для меня процесс, мне приходится постоянно сидеть и переводить в голове, поскольку думаю я на английском. И последние, наверное, года два это происходит постоянно, поскольку английский в плане мышления вытеснил русский. Если речь я ещё как-то могу контролировать, — да, буду секунд 5-6 тупить, но я переведу слово с английского, которое я хочу сказать, — то в плане мышления это иначе работает», — размышляет девушка.

«Делать смешно»

Изменения касаются и грамматических особенностей языка. Сразу несколько собеседников отметили, что замечали за собой или людьми из своего окружения привычку применять грамматические конструкции из своего второго языка в разговоре на русском.

«В испанском, например, очень много фраз, которые формируются с помощью конструкции “hacer”, то есть “сделать что-то”. То есть вместо нормального глагола “рассмешить” можно сказать “сделать смешно”. И нечто подобное я в речи у своей сестры слышу каждый день. Хотя в русском языке это абсолютно нелогично», — приводит пример Александра. 

Такую же тенденцию отметил и Александр из Израиля: он рассказал, что стал говорить словосочетания по типу «делать стирку» ещё в подростковом возрасте. Они появились в его лексиконе как калька с иврита.

Сказывается и порядок слов: например, эмигранты, живущие в немецко- и франкоговорящих странах отмечают, что стали переставлять слова в предложении так, как того требует грамматика языка страны проживания.

«Если я долго не разговариваю со своей семьёй или в целом на русском языке, то я начинаю как-то странно говорить, возможно, не по-русски, нелогично», — отмечает Валерия.

При этом грамматические конструкции могут кочевать и между двумя иностранными языками: например, Даниил из Германии заметил, что иногда применяет правила из немецкого в разговоре по-английски.

«Иногда бывает так, что какая-то словесная конструкция из немецкого первым делом всплывает в голове, и я зависаю на пару секунд, потому что пытаюсь сказать что-то подобное на русском или английском, а на выходе получается белиберда в духе "What for information do you have?" (калька с немецкого "Was für..."). Иногда просто звучит странно, например, когда я по привычке на русском после вопроса говорю слово "или". Иногда вообще бывает наоборот, недавно по-немецки сказал "vice versa" вместо "umgekehrt"», — рассказал молодой человек.

«Я не выпендриваюсь»

На привычки использования языков влияет и то, в каких контекстах на них обычно говорят эмигранты. Например, Александр из Чехии рассказал, что часто вставляет чешские термины, когда говорит о сфере своей профессиональной компетенции. Изначально он переехал в Чехию ради учёбы в университете: поступил на программу биоинформатики. Так, некоторые слова из своей профессиональной сферы он просто не знает по-русски. С такой же ситуацией столкнулся и Александр из Израиля: он проходит обучение в магистратуре местного университета.

«Перед некоторыми друзьями приходится оправдываться, что я не “выпендриваюсь” в стиле известных билингвов, а что я буквально не знаю, как с наскока перевести красиво что-то типа “signal transduction”», — объясняет он. 

Многие эмигранты отмечают, что в работе продолжают в основном пользоваться английским или даже русским языком, а местный язык используется только в быту. Например, эмигрировавший в Чили ещё в 2014 году Владимир рассказал, что преимущественно работал в международных IT-компаниях, где основной язык коммуникации — английский, а также нередко встречаются и русскоговорящие коллеги.

«Получается довольно забавная ситуация, когда на испанском я говорю почти на уровне родного языка, но когда речь заходит о работе, мне намного проще объясняться на английском или на русском», — рассказал он.

«Комплитный булщит»

Ещё один интересный аспект языковой ассимиляции мигрантов — выражения эмоций, такие как междометия, ругательства, слова-паразиты. В случае с эмигрантами из России этот процесс идёт сразу в двух направлениях: часть слов они перенимают из английского, а часть — от местных.

«Особенно после того, как мы с моей девушкой стали жить вместе, я очень часто стал в каких-то ситуациях, где хочется сказать какое-то матерное слово, употреблять их на испанском языке. Я коробку на верхнюю полку убираю, она мне падает на голову, я её ловлю и говорю не что-то типа “ёпт”, а какое-нибудь чилийское выражение», — приводит пример Владимир.

Испанские маты подхватила и Александра, живущая в Барселоне.

«То есть “путамадре” — это прям активная херня. В целом “пута-пута-пута”. И с английского тоже. Я как-то раз сказала, самой себе смешно было: “Это комплитный булщит”. Ну то есть не “полная херня”, а “комплитный булщит”. Очень много слов-паразитов у меня из английского. Моё любимое – это "anyway", "whatever", "alright". Причём есть же какие-то аналоги в русском наверняка, но их слишком трудно искать. А "anyway" — это "anyway"», — вспоминает она.

Живущий в Сербии Стас упомянул, что славянские языки, как правило, богаты на обсценную лексику. Часто она попадает и в речь иммигрантов.

«Иногда могу упомянуть какие-либо действия с некоторыми частями тела цыган в пылу и жару. Почему именно цыган — вопросов не задавал, принимаю как местную традицию. Но стараюсь, конечно, не ругаться», — шутит он.

При этом устойчивые выражения, идиомы и поговорки из местных языков россияне использовать в речи на русском языке, в большинстве своём, не стали.

«Разве что сознательно, "как тут говорят…" И крайне редко выдается случай», — пояснил Александр из Израиля.

Разговоры в быту

На русском многие продолжают общаться с друзьями и семьёй. Чуть проще приходится тем, кто живёт в популярных направлениях для эмиграции с большими диаспорами: например, Стас отметил, что в Белграде часто ходит в заведения, открытые русскоязычными эмигрантами, и там общается с персоналом и другими посетителями, из-за чего русский остаётся основным языком в его обиходе. 

Немаловажным фактором становится и язык общения онлайн. Многие собеседники отметили, что ведут и читают соцсети на русском языке. Несколько иначе обстоит ситуация с чтением литературы и просмотром фильмов: многие отмечали, что их проще найти на английском, чем в качественном переводе.

«Я тут могу пару советов эмигрантам дать, если позволите. Сейчас очень легко, на самом деле, уехать в другую страну и остаться абсолютно в своём пузыре. Потреблять контент только на русском, общаться только на русском. Здесь надо просто каждому принять для себя чёткое решение: кем я хочу быть. Я хочу быть частью новой страны, куда я переехал, частью нового общества? Или я хочу оставаться в своей тарелке? Это лучше сразу решить, ещё до иммиграции. И если хочется встроиться в новое общество, есть ровно два пункта, которые в этом могут помочь: это местная работа и это местный партнёр», — размышляет Владимир.

Английским часто продолжают пользоваться для решения бытовых вопросов в странах, где местные жители обычно свободно им владеют.

«В целом, скорее, в Бельгии просто на повседневной основе я говорю по-английски. Если люди не могут говорить по-английски, я переключаюсь на французский. Но если я начинаю на французском, а люди, например, слышат акцент, то, скорее всего, они перейдут на английский», — говорит Валерия.

«Хожу на английские мессы, разговариваю с клиром и иностранными мирянами. Также на нём говорю со своим властником [арендодателем], ибо это его родной язык. Использую, когда требуется что-то сложное объяснить или разузнать у местных. В Белграде почти все хорошо знают английский», — делится Стас.

При этом бывают и обратные ситуации, когда среда вынуждает эмигранта быстро освоить язык хотя бы на базовом уровне, потому что, зная только английский, решать бытовые вопросы становится тяжело.

«На испанском я разговариваю по каким-то мелким вопросам: прийти в магазин, поговорить с кем-то, кому-то помочь. Прочитать что-то, сходить в полицейский участок — это всё процессы, которые происходят на испанском языке, поскольку обычные испанцы объективно плохо говорят на английском, и здесь не вариант не учить язык», — отмечает Александра из Барселоны.

Язык поколений

В целом кейс Александры достаточно необычный: она родилась в русскоговорящей семье в Грузии, какое-то время жила в Беларуси, а в Испанию её семья переехала три года назад. При этом русский язык она считает своим родным и называет его важной частью своей идентичности.

«Я эмигрант, получается, во втором поколении, и я понимаю, что, скорее всего, например, дети моей сестры, уже не будут знать русский, я это вижу. У меня есть второй родной брат в США, он не знает русский. Моя младшая сестра начинает постепенно забывать язык, ей сложнее писать на русском. Она не обладает тем уровнем грамотности, которым обладаем я или моя мама. Она почти не читает на русском», — объясняет девушка. 

Она рассказала, что надеется передать знание русского языка и своим детям в будущем. При этом на себе девушка замечала сильное влияние как английского языка, так и использование диалектных выражений, которые вошли в её вокабуляр за время жизни в Грузии.

«Я очень-очень-очень активно замечаю, что моя речь меняется в сравнении с людьми, которые живут в России. У меня в России есть родня и друзья, у меня есть также друзья в Беларуси, поскольку я провела очень большой период жизни там. И общение затрудняется с теми, кто не знает английский, поскольку много заимствований у меня идёт из английского языка», — размышляет девушка.

Она отметила, что сначала большое количество англицизмов в её речи вызывало негативную реакцию со стороны оставшихся в России близких, но со временем они стали привыкать.

Сохранить свою речь

«Меня это тревожит. Поэтому я считаю, что моя речь важна в том числе в целях распространения языка на будущее поколение. Но очень трудно предотвратить этот процесс деградации языка. Хотя это не деградация, а скорее трансформация языка», — считает Александра.

В какой-то мере с ней согласна и Валерия: она отметила, что стала менее чётко изъясняться на русском языке после того, как он перестал быть для неё основным языком общения. В работе она чаще пользуется английским, как и в общении с мужем, а с его семьёй говорит по-французски.

«Да, меня это в какой-то степени беспокоит. Я сейчас говорю, получается, на трёх языках, учу четвёртый, но вместо того, чтобы говорить идеально на трёх, мне кажется, что я немножко понизила свой русский. Но в то же время я не знаю, что было бы, если бы я вот сейчас решила жить снова в России. Мне кажется, что русский бы спокойно вернулся», — размышляет девушка.

Более философски к этому вопросу подходит Стас. Он считает, что изменения в его речи отражают его жизненный опыт.

«Думается, это естественный процесс. Моя речь отражает, кто я и откуда, где побывал, что пережил. Какая-то часть моего вокабуляра будет резонировать с определёнными людьми, потому что мы разделяем схожий культурный контекст. С ними, скорее всего, будет наиболее комфортно ругаться на сербском где-то в барах Белграда», — считает он. 

Даниил, эмигрировавший в Германию, тоже рассказал, что относится к этому вопросу более спокойно, но старается «не перебарщивать» и говорить без излишних заимствований, когда у него получается быстро подобрать адекватный синоним. Живущий в Израиле Александр рассказал, что старается читать больше книг на русском языке, чтобы держать в тонусе свой словарный запас.

«Стараюсь больше читать литературы на русском. Я действительно стал несколько косноязычнее, ибо поговорить на русском у меня получается в основном в печатном виде», — пояснил он.

Владимир, живущий в Чили, называет знание сразу нескольких языков своей сильной стороной.

«Мне кажется, это нормально. Во-первых, я по-прежнему могу нормально говорить на русском языке: могу вести дебаты на русском, как и на испанском, в общем-то. Мне кажется, наоборот, это моя сильная сторона, что я два языка знаю почти на уровне родного. <...> Русский язык, честно говоря, забыть крайне сложно, даже живя за рубежом, потому что на русском есть огромное количество довольно интересного контента. Мы сейчас живём не во времена эмиграции после революции, а в XXI веке», — отметил он.

При этом Владимир родился на Кубани, и своим по-настоящему родным языком он называет кубанскую балачку — южный диалект на стыке русского и украинского языков. Именно в нём он стал замечать наибольшие потери, что, по словам мужчины, вызывает у него грусть.

«Меня в какой-то мере беспокоит то, что я не использую свой родной язык, на котором я слушал первые колыбельные, на котором со мной говорила моя бабушка, на котором я разговаривал с своими друзьями в детстве, до того, как пошёл в школу. Мне на нём говорить сейчас тяжелее, чем на русском или на испанском. Пусть даже я понимаю, что в Краснодаре на нём тоже никто почти не говорит», — отметил он.

Бикультурность

Учёные-лингвисты исследовали особенности речи среди русскоязычных эмигрантов на протяжении многих десятилетий. Эксперты отмечают, что со временем отношение к родному языку, как и к языку окружения, меняется.

Эмигранты межвоенного периода считали себя беженцами и надеялись рано или поздно вернуться на родину. Из-за этого они долго отказывались от ассимиляции в принимающее общество и считали своим приоритетом сохранение привычного бытового уклада, своей веры и идентичности, а следовательно, и русского языка. Со временем в таких диаспорах образовывались настоящие «языковые острова» — в них язык сохранялся в том виде, в котором существовал на момент отъезда носителей из России, и спустя годы становился всё более архаичным.

Ситуация радикально изменилась для следующей волны эмиграции, с конца 30-х до середины 80-х. Сумевшие покинуть СССР в этот период диссиденты осознавали невозможность возвращения на родину. Для них главной целью становилось обретение новой родины, что побуждало их предпринимать целенаправленные усилия для ускорения ассимиляции.

Похожий эффект затронул и так называемую «экономическую» волну миграции 80-90-х годов. Уезжавшие в этот период люди стремились как можно быстрее добиться успеха на новом месте: получить хорошую работу, обзавестись жильём, построить семью. Они тоже тратили все силы на быстрое изучение местного языка, часто пренебрегая русским и не пытаясь передать его своим детям. 

Современная же волна эмиграции нашла третий путь, отмечают исследователи. С начала XXI века из России стали уезжать преимущественно образованные люди. Некоторые из них покидают страну с установкой, что это временно — например, едут на учёбу или работу, — и стремятся сохранить связи с родиной и оставшимися там членами семьи и друзьями.

Отличает современных эмигрантов и лёгкость доступа к информации: поддерживать общение с жителями России никогда раньше не было настолько просто, а интернет и вовсе создал единое культурное пространство, переходящее любые границы.

В условиях глобализации эмигранты из России всё чаще демонстрируют бикультурный тип ассимиляции: они изучают и принимают язык и культуру страны пребывания, стремятся интегрироваться в новое общество и взаимодействовать с его представителями. В то же время, они сохраняют и собственную идентичность: продолжают потреблять русскоязычный контент, общаться по-русски с семьёй и друзьями и учить языку своих детей.